Алексей Кручёных. Поэмы. Фонетический роман. 1920–1940 - Алексей Елисеевич Крученых

class="v">А в дрызгах угольной коптилки

тот

остатком горла

за люстренный

крючок

висит,

крутясь култышками,

железнокрестый

Густавхен Шнайс —

мир мёртвому…

…

А в далёком

потолке,

мокростюмкою

кап-коп,

хлепа-хлёп —

доильих слёзок всхлип…

…

Из болота на паркет

руку вы-до-ишь,

пальцы вы-со-сешь,

вы-вя-знул, сел —

опять утоп…

II

У-у-у-у…

на у-у-улицу-у —

скачусь —

ты-ся-ча ко-сты-лей в затрещину!..

За мной, геноссе,

рота протез.

Густавы, Фрицы,

Карлы, карлики,

калтушным табуном

облавой хлынем

на чистенький

Рейхстаг

на Фатербанк…

– Эй, вы, ногатые,

где косточки мои.

Я ссыпал вам их на проценты…

Плакаты прессы демоклятой

в глаза размазывали мне

тысячи на сто,

показывая ноги новые живей живых.

К чертям култышку,

Даёшь С В О Ю

жиром утоптанную ляжку…

…

Молчишь…

Трясёшься салом сейфа,

онкольной лихорадкой

марку в прах…

Довольно нам духлятины,

пришёл расчёт

монетой и кровью,

долларным животом —

ножом, ножом – жвах…

Хватайте кассы,

за каску Гинденбрюха

в слизь…

парадом

по желобам развесим

жёлтых депутатов,

национал-фашистов

и жирных шиберов

с дымящимся брюшком —

пускай коптят

кор-р-ронационной

плошкой

на бракосочетанье

фельдмаршал-президента

с республикою

сдохшей…

«Рассыпая[34] пышно бисер…»

Рассыпая[34] пышно бисер[35],

иду, возвышая свиней до себя!

Задравши голову —

по городу громкому

посреди[36] автомобилей.

И каждый лучший друг —

чушачий брат,

меня старается

подкараулить,

подкузьмить исподтишка[37]:

– Доверь до завтра,

мой милейший,

для подсмотра —

портрет смазливого соперника,

четырнадцать с полтиной

и самого себя

вполне душевно —

всё будет

возмещено

вчистýю[38],

в срок! —

– Верно?

– Верно?

Я ж нынче важный человек, —

ди-рек-тор

искусственных подмостков! —

Однако —

завтра – нет

и послезавтра – нет.

Сплошная ложь!

Директор

малокровной крысой смылся…

Второй уж год…[39]

А тут ещё

свиные[40] рыла

уставились со всех восьми сторон

и хрюкают цветливо

из уголка

и с потолка,

и шепчет лучшая подруга,

разогретая на вине:

– Приди к восьми,

я буду ждать

в единственном числе! —

Семиэтажно задыхаясь, —

горло глоткáми,

взлетаю, —

а там —

голодной щукой,

щурясь,

на сковородке наркотина

трепещет

юркий шахматист.

Ещё уездный Мефистофелюс

в насморке

лежит вразвалку,

пожимая

Юнонкин

белый бюст,

и обещает раскопать

издание в роскошном переплёте.

А лишь вчера

на этом же ковре

Юнушка со мной…

Ещё подушка

не оправилась.

О пакость,

о горе!..

Где мера мерзости преблюдеяния?![41]

Вы скажете:

– Всё это мелочи,

всё это суета! —

Но из-за этих мелочишек

погибли жалостно

и Лермонтов,

и Пушкин,

и Спартак!

(Я не хочу сказать,

что я издохну

на дуэли.)

И вот —

от сердца отлегло,

закусываю добрыми вестями!

Хвост дудкой,

и резво

кровь

бежит наоборот

от радости,

и локон трубочкой дымит.

Мои друзья —

на полный вес,

а мефистольный

поросёнок

летит с седьмого этажа

в нижеуказанное место —

в муру![42]

Директор

– кожаные брючки, —

услужливо[43]

вернул мне ордер сердца[44]

и четырнадцать рублей с полтиной

срочно – с автографом,

признавшись трогательно:

«Да, я чушка,

но это ничего

не означает,

тебе я предан

ос-но-ва-тель-но!»

А хрюкавшие гости

от неё

разогнаны

на все четыре части

и выброшены с потолка,

по лестницам

тормашкой

зрык.

Теперь,

приятными

приятелями окружённый,

на ковре

торжественно полёживаю

в отдохновенье

и грею плечи

около подруги

той, что 3-й год

была единственной, —

недостижимой —

достижимой и возможной.

И в комнату

проглядывает

бархатными лапками

благорасположенный

ко всем

(сановник) Скорпион.

Игра в аду

Варианты

«Игра в аду. Поэма вторая». Начальная страница черновой рукописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

Мои поэмы будут бесконечны,

как самая изменщица игра,

и предаюся им легко, беспечно,

дымя до бледного утра.

Но, может быть, совсем не ладно?

Не надо делать так,

и, может быть, в награду

промолвят: он – большой чудак!

Наверно шутка очень остра…

Ещё не кончена игра,

и всем желаю я добра.

Опять[45] небрежно трепля дролю,

разятся чёрные средь склепов-зал,

сердца поют под канифолью,

азартом пышен карнавал.

Здесь дышат известью, горчицей,

нависли гроздья жаб, мокриц,

зверьё с железною ключицей,

венки из привидений, ведьм и небылиц.

Нетопыри торчат взамен гвоздей,

растёт крапива вместо роз,

и средь карбункулов-углей

коптят двух демонов всерьёз.

Чавкали залы сотней зубов

во всю ширину челюстей,

жевали одетых и без пиджаков —

косматых, горячих и жирных гостей…

Сама игра – не очень многословна,

игра – почти для дураков,

но режет быстро, поголовно:

«Даю – беру» – и труп готов.

Для страсти нет